«Леди Макбет Мценского уезда» (1865) принад­лежит к наиболее ярким повестям Лескова 60-х го­дов и требует более подробного рассмотрения.

По общей обрисовке быта и сходной ситуа­ции — измены купеческой жены — она должна бы­ла напомнить читателю о «Грозе» Островского. Лесков, очевидно, стремился дать свою трактовку «темного царства», заклейменного драматургом.

Уяснить замысел повести Лескова и идейно-ли­тературные истоки его творчества помогает инте­ресный спор героев романа «Некуда» о народной драме.

Либеральный фразер Зарницын пытается дока­зать, что никакой русской народной драмы нет и не может быть. Цивилизация, говорит Зарницын, рав­няет страсти и нивелирует стремления, и так как она усваивается всеми народами, то это ведет к ис­чезновению национальной самобытности. Поэтому, по мнению Зарницына, национальная драма яв­ляется нелепостью, — если русская жизнь и свое­образна, то только от ее «невежества», только из-за того, что она еще не испытала благодетельных вли­яний цивилизации. Народная жизнь слишком гру­ба и потому противоречит условиям искусства: «Как же это ставить на сцену! Да и борьбы-то нравственной здесь не представите, потому что все грубо, коротко! Все не борется, а… решается. В та­ком быту народа у него нет своей драмы и быть не может: у него есть уголовные дела, но уж никак не драмы».

Зарницыну отвечает доктор Розанов, постоян­ный «заместитель» автора в романе: «Но ведь вон

Островский и Писемский (имеются в виду «Гроза» и «Горькая судьбина». — Б. Д.) нашли же дра­му».— «Всё уголовные дела». — «Например, в «Грозе»-то?»— «Везде» (кн. I, гл. 26). Но Розанов доказывает, что и уголовные дела могут быть со­держанием искусства; как они ни «грубы» и «корот­ки», за ними таится подлинный драматизм жизни, может быть и неясный для «образованных людей», но понятный для народа. В подтверждение этой мысли герой Лескова приводит известные ему дра­матические коллизии народной жизни. «Возьмите, например, — говорит Розанов, — орловскую меща­ночку Матрешу или Глашу в том положении, когда на их сестру шляпу надевают, или возьмите Мин­ну, Иду или Берту из Митавы в соответственном же положении… Наша пить станет, сторублевыми платьями со стола пролитое вино стирает, материн­ский образок к стене лицом завернет… Влезьте вон в сердце наемщику-рекруту,— продолжает Роза­нов,— и посмотрите, что там порою делается…» Но наиболее любопытен розановский пример с кре­стьянкой, убившей из ревности мужа и соперницу: «Была ярмарка; люди видели, как он платок ку­пил. Баба ждет, что вот, мол, муж сжалился над нею, а платок в воскресенье у солдатки на голове очутился. Она опять плакать; он ее опять колотить. На прошлой неделе пошел он в половень копылья тесать, а топор позабыл дома…» — и далее следует картина убийства. В этом последнем примере уже даны предварительные варианты сюжета «Леди Макбет»: избиение мужем ревнующей жены и по­дарок — красный платок, надетый на соперницу. Даже заглавие повести об уездной леди Макбет намечено в этом же споре из «Некуда», где гово­рится, что общечеловеческая широта обобщений Шекспира нисколько не исключает национальной самобытности драмы.

Писемский с большим интересом относился к творчеству Лескова. В письмах Лескова А. Суво­рину встречаются показательные упоминания о Писемском: «Он, бывало, говорил мне: «Люблю, что у тебя постройка хороша: крылец по дому и все под стреху сведено в препорцию». Он меня лю­бил и говорил мне правду — по крайней мере я так верю»; в другом письме: «Писемский!.. Как о нем говорить, когда он обо мне говорил так хо­рошо, как ни о ком ином» Эти отзывы Писемско­го о Лескове в лесковской передаче подтвержда­ются письмами самого Писемского, который отме­чал общность своего направления с направлением Лескова: «Вы сами служитель того же невеселого дела, на котором я 25 лет [как] корплю и оборвал все мое здоровье: путь наш тернист, и похвалами мы не избалованы»^[1]. 3 марта 1872 года Лесков прямо писал Писемскому: «Я всегда чтил Ваш большой ум и талант, многому у Вас учился и стою к Вам в искренних ученических отношениях того сорта, каковы были, например, отношения худож­ников в те времена, когда они учились не в не­производительных академиях, а в скромных сту­диях».

«Очерки из крестьянского быта» Писемского (1852—1856), о которых с большой похвалой писал в «Современнике» Чернышевский, вероятно, непо­средственно влияли на лесковские рассказы о кре­стьянстве.

-просветительской теории «естественного человека» и его «чистой натуры», ис­кажаемой обществом, против собственного увлечения утопическим социализмом в 40-х годах Досто­евский еще в «Записках из Мертвого дома» выдви­нул свою теорию «звериных свойств» человека и под этим углом зрения показал якобы исконную «спутанность» человеческой психики. Повесть Лес­кова как будто отчасти сближала автора с Достоев­ским. Она и была напечатана в «Эпохе» братьев Достоевских и, по словам Лескова, нравилась ав­тору «Преступления и наказания». Но у Лескова, однако, не было никаких неразрешимых столкнове­ний разума и темных инстинктов, и говорил он не о загадочных «звериных свойствах», а о «ззериной простоте» людей, которые гибнут в ими же создан­ной жизни. И такая идея лесковской повести не могла не быть внутренне противоречивой. Отчасти она соответствовала его политическим взглядам, стремлению показать общество единообразным, ибо, как он писал в «Объяснении к «Некуда», «з поли­тике я верю Монтескье, что «всякое правительство впору своему народу», а в социальных наших не­урядицах… виноваты мы сами» ‘. Отсюда в лесков­ской повести содержится скрытая полемика с Ост­ровским и особенно с революционным истолкова­нием «Грозы» Добролюбовым. Но в то же время Лесков пытался решать проблему «преступления» в согласии с просветителями, и уголовные злодей­ства своей героини он поднял на высоту обобщения о «зверстве» самой действительности.

Лесков установил в своей повести иное соотно­шение протестующей личности и темного царства, чем Островский в «Грозе». Добролюбов подчерки­вал оптимизм пьесы Островского. «В «Грозе», — писал он, — есть даже что-то освежающее и обо­дряющее. Это «что-то» и есть, по нашему мнению, фон пьесы, указанный нами и обнаруживающий шаткость [и близкий конец] самодурства. Затем са­мый характер Катерины, рисующийся на этом фо­не, тоже веет на нас новою жизнью, которая откры­вается нам в самой ее гибели». Характер Катерины, продолжает Добролюбов, «прежде всего поражает нас своею противоположностью всяким самодур­ным началам»

Самый выбор Лесковым героини — преступни­цы — был не случайным. Проблема преступления воспринималась читателем 60-х годов в весьма от­влеченном и далеко не в своем уголовном значе­нии. Крепостничество осознавалось не как истори­чески отживший строй, а как «ненормальность» или «преступление». Поэтому и вопрос об освобож­дении от рабского строя отождествлялся с вопросом о праве на уничтожение «преступления» насилием или «преступлением же». Исходя из фейерба-ховской теории «естественного человека», револю­ционные просветители 60-х годов доказывали, что преступление не является следствием натуры чело­века, а только следствием тех ненормальных отно­шений, в какие он поставлен к обществу. Из этого неизбежно следовало оправдание протеста против «преступных» общественных отношений. Поэтому в литературе 60-х годов возникает повышенный ин­терес к уголовным делам и к проблеме преступле­ния, именно как к проблеме протеста угнетенной личности («Преступление и наказание» Достоев­ского, «Горькая судьбина» Писемского, раздел «В остроге» в «Губернских очерках» Щедрина и т. д.).

Точно так же он меняет тон в изумительном ноч­ном пейзаже и после светлых, прозрачных красок спешит сообщить о крайне прозаических деталях обстановки. «Лунный свет, пробиваясь сквозь листья и цветы яблони, самыми причудливыми свет­лыми пятнышками разбегался по лицу и всей фи­гуре лежавшей навзничь Катерины Львовны… Зо­лотая ночь! Тишина, свет, аромат и благотворная, оживляющая теплота… а трава так и играет с лун­ным блеском, дробящимся о цветы и листья дере­вьев. Всю ее позолотили эти прихотливые, светлые пятнышки и так на ней и мелькают, так и трепе­щутся, словно живые огненные бабочки или как будто вот и вся трава под деревьями взял’ась лун­ной сеткой и ходит из стороны в сторону». И даль­ше: «Жирная лошадь томно вздохнула за стенкой конюшни… пронеслась без всякого шума веселая стая собак… с кухонной крыши раздался пронзи­тельный кошачий дуэт; потом послышались плевок, сердитое фырканье и вслед за тем два или три ко­та, оборвавшись, с шумом покатились по пристав­ленному к крыше пуку теса». Нетрудно заметить иронию автора, рассказывающего о любви Катери­ны и Сергея при помощи этих нарочитых аналогий из животного мира.

После страшных преступлений Измайловой Лес­ков показал ее не менее страшные муки. «Кругом все до ужаса безобразно: бесконечная грязь, серое небо, обезлиственные мокрые ракиты и в растопы­ренных их сучьях нахохлившаяся ворона. Ветер то стонет, то злится, то воет и ревет. В этих адских, душу раздирающих звуках, которые довершают весь ужас картины, звучат советы жены библей­ского Иова: «Прокляни день твоего рождения и умри». Кто не хочет вслушиваться в эти слова, кого мысль о смерти и в этом печальном положении не льстит, а пугает, тому надо стараться заглушить эти воющие голоса чем-нибудь еще более их безоб­разным. Это прекрасно понимает простой человек. Он спускает тогда на волю всю свою звериную про­стоту, начинает глупить, издеваться над собой, над людьми, над чувством».

Двойственность в обрисовке образа героини за­ставляет Лескова непрерывно менять тон. От по­этически мягкой обрисовки «простоты» Катерины, тоскующей по материнству и оскорбленной люби­мым человеком, он переходит к характеристике ее «звериности», к уголовной сцене, к грубой эроти­ческой картине. Высокий лирический стиль, торже­ственная библейская риторика преданий об Иове чередуются с пародийным, цветастым лубком, на­смешливо снижающим трагизм повествования. «Много было в эти ночи в спальне Зиновия Борисо­вича и винца из свекрового погреба попито, и слад­ких сластей поедено, и в сахарные уста поцелова­но, и черными кудрями на мягком изголовье поиг­рано».

В повести о Катерине Измайловой Лесков дока­зывал правомерность «грубой» простонародной драмы как драмы национальной. Преувеличенная уголовщина этой повести (четыре детально изобра­женных убийства) была вызвана стремлением ав­тора представить «вульгарное» и «грубое» на уров­не трагедии, к которой обязывало имя шекспиров­ской героини.

Мценская мещаночка Катерина вышла замуж за богатого купца Измайлова не по любви, а по бедности. Лесков подчеркивает, что в характере героини не было никаких качеств, располагавших к преступлениям, и она ничем не выделялась среди своих веселых и бойких сверстниц. «У Катерины Львовны характер был пылкий, и, живя девушкой в бедности, она привыкла к простоте и свободе: побежать бы с ведрами на реку да покупаться в рубашке под пристанью или обсыпать через ка­литку прохожего молодца подсолнечного лузгою».

Жизнь в патриархальном купеческом доме ей быстро наскучила, и, так же как Катерина у Ост­ровского, она стала тосковать, но никто не обра­щал на нее внимания. Как ни мечтала Катерина о материнстве, детей у нее не было, и ей надоели попреки мужа и его родни