Значительное место в творчестве писателя занимает публицис­тика (обличение недостатков государственно-политического уст­ройства России XVI века: стяжательство монастырей, ростовщи­чество, колдовство, суеверие, злоупотребление суда и т. д.). Здесь также широко используются тропы, но функциональное назначе­ние их иное, чем в панегирических текстах. Их цель — создать рез­ко отрицательное отношение к социальным порокам. Так, монахи, занимавшиеся ростовщичеством, уподобляются «зверям-кровопийцам», которые «из сухих костей тщатся сосати мозги, как род псов и вранов» («Слово душеполезно зело внимающим ему…»). А ведущие безнравственную жизнь напоминают свиней, которые «в тине сквернятся».

В «Слове пространее низлагающе с жалостию    построения и безчиния  царей и властей  последнего жития»  Россия времен  ма­лолетства Ивана IV изображается писателем в аллегорическом образе безутешной вдовы, имя которой Василия, то есть царство. Одиноко сидит она в черной одежде у дороги в окружении львов, медведей, волков и лисиц и  горько плачет  потому, что  правят  ею «сребролюбием и лихоимьством одолевасми», те, что «лютейши морят подручников (подчиненных) всячьскыми истязании». Это про­изведение совершенно поразительно по степени обнаженности прав­ды и силе ее художественного воплощения.

Публицистические произведения Максима Грека часто содержат живую полемику, которая облекается в диалоговую форму. Таково, например, «Стязание о известном иночьском жительстве, Лица же стязующихся Филоктимон да Антимон, сиречь Любостяжательный  да Нестяжательный».

Изложение Максима Грека-полемиста отличается остроумием, строгой логичностью рассуждений и убедительностью доводов. Так, в указанном произведении попытку Любостяжателъного оправдаться тем, что он не присваивает чужое только себе, Нестяжательный, выражающий авторскую позицию, говорит, что то, что он говорит ничем не отличается от того, если бы кто-нибудь со многими разбойниками по­шел на разбой и вместе со всеми много добра бы награбил, а, будучи схвачен ищущими разбойников и сильно мучим    и истязаем, он отвечал бы: «Не повинен я: все у них оставил и ничего не взял себе».

Для толкования «неудобь разумеваемых речений» Максим Грек избирает научный стиль, но и сюда вклинивается мотив осуж­дения тех, кто «обижает нищыя и убогыя вдовы и сироты».

Заключительная часть произведения   написана    традиционно, в соответствии с жанром частной переписки.

Итак, уже весьма беглое рассмотрение произведений Максима Грека показывает, насколько разнообразны стилистические ресур­сы этого писателя. Он был мастером создания виртуозных пасса­жей, владел публицистическим стилем, писал ученые трактаты, умел занять своего читателя незатейливым рассказом, тем самым отвечая различным вкусам и потребностям русских книголюбов.

В метафорическом языке Максима Грека присутствует много так называемых символов — устойчивых образов, рожденных средневековым сознанием в поисках соответствии мира природы и богословского учения. Так, зима, по средневековым представлениям – период, предшествующий крещению, весна – время крещения, обновляющее человека на пороге его жизни, лето обозначало вечную жизнь, осень — последний суд. Такими символами «вечных» отношений были животные, растения, драгоценные камни… Максим Грек написал ряд произведений, посвященных их истолкованию («Имена драгоценных камней», «О птице-голуби и о беззлобивей души» и т. д.).

В сочинениях писателя встречаются как одиночные метафоры – символы   («панцырь» — вера непорочная, «шлем» — божия любовь и т.д.), так и целые картины из символов: «Постарайся же оказаться небесному делателю землею доброю, а не камнем, не тернием, чтобы или по лености не была ты  (душа)  обкрадена пагубными птицами, похищающими всеяное  свыше в сердце твоем, или от зноя скорбных обстоятельств оно скоро бы не засохло, как не уко­ренившееся в глубине сердца».

В поисках слов, необходимых для более точной передачи изо­бражаемого в панегириках, средневековые писатели создавали но­вые, сугубо книжные по своему характеру, слова. Занимался со­ставлением неологизмов и Максим Грек. Так, многочисленны новообразования с первым компонентом звездо: звездоблазнителъ, звездоблазненный, звездоблюститилие, звездоблюдение, звездозрение, звездозрителъный, звездотворный, звездонужный, звездотечение. Некоторые сложные слова писателя заключали в себе образные сравнения. Например: богогромный — подобный грому, посылаемому богом: «Их же богогромное вещание всю возгремя подсолнечную»; огнеумный — умный, как огонь: «О Петре, христовы церкви основание, иже превыспрених сокровищ ключарю, иже огнеумных богословцов крайнейших верх» [Иванов, 1969, 167]

Выразительным художественным приемом стиля «плетение словес», часто используемым Максимом  Греком, является повтор – постановка рядом сложных слов с одинаковым компонентом, выражающим наиболее важное для данного текста значение, которое уточняется, развивается в неповторяющейся части. Слово при этом как бы оказывается во власти контекста, образуя с ним некое единое художественно-смысловое и ритмическое целое: «…велеславного и  велесильнаго царства греческаго внезапная погибель… да повинует ны»; «[вдова] в чюжих и многих показа свое правдолюбное и человеколюбное».

Смысловому и ритмическому единству    текста    способствуют различные тавтологические сочетания     («…его же    животворною смертию  мы, мертвые преже суще, оживотворикомся»), ассонансы — созвучия слов, широко применяемые Максимом Греком: «Сим (апостолы)  суть силнаго стрелы изощрены… испущены на идолослужебныя скипетры, сиречь царствия» [Иванов, 1969, 120]. Здесь звуки с, т, р и раз­личные их комбинации  придают фрагменту как бы воинственное звучание, усиливающее сравнение апостолов со стрелами.

В панегирические тексты Максима Грека искусно вплетаются и  многочисленные метафоры, сравнения. Следует отметить, что эти тропы употреблялись в средневековье не в привычном для нас смысле — уподобление, основанное на метко схваченном внешнем сходстве или четком выделении главного, а в значении — уподоб­ление, основанное на сходстве внутренних сущностей. Цель это­го — выявить роль, функцию рассматриваемого предмета в окру­жающем мире. Так, восхваляя ум, подчеркивая его главную роль в поведении человека, писатель сравнивает его и с властелином, управляющим всеми жизненными силами, и с добрым царем, и с искусным кормчим:

«…Ты (ум), аки властель некий… вся живородительные силы моея, акы добр некый царь твердаго града…, акы некый кормчий искусен все тело править благохитренными твоими умными мановениями».

Творчество Максима Грека, тематически столь разнообразно,  что его невозможно отнести к какой-то одной стилистической школе. Манера писателя менялась в зависимости от того, что являлось предметом речи: толкование священного писания, восхваление ко­го-либо или обличение, обращение с письмом к другу или послание  к высокопоставленному лицу, бытовой рассказ или лирическое излияние и так далее. Эта соотнесенность формы произведений Максима Грека с их содержанием отражала общую черту средневековой литературы — ее этикетностъ.

Этикетность вообще была присуща феодализму. «Взаимоотно­шения людей между собой и их отношение к богу подчинялись этикету, традиции, обычаю, церемониалу, до такой степени развитым и деспотичным, что они пронизывали собой и в известной   мере овладевали мировоззрением и мышлением человека» [Лихачев, 1979, 120].  Из  общественной жизни склонность к этикету проникает в искусство и литературу. В средневековой живописи это проявлялось   в    том, что    святые должны были изображаться в строго определенных положениях со всеми присущими им атрибутами. Этикет можно обнаружить в ар­хитектуре и прикладном искусстве средневековья. В области книж­ного языка этикетность выражалась в необходимости соблюдения языковых норм. В литературе — в условно-нормативной связи со­держания с формой. Именно этим можно объяснить зависимость стиля произведения определенного жанра от предмета изображения. Так, например, при описании сражений в летописи употреблялись воинские стилистические формулы; если речь шла о святом — житийные, когда сообщалось о смерти — некрологические.

Строгому соблюдению единства содержания и формы учила и риторика, которую Максим Грек в числе других наук прилежно изучал в Италии. Искусство панегирического стиля, или стиля «плетение словес», Максим Грек применял, когда прославлял святых, царя, митрополита, сообщал о чем-то непостижимо высоком, священном. Одним из наиболее важных элементов создания торжественного колорита являлись сложные слова, выступавшие обычно в роли эпитетов. Они широко использовались Максимом Греком. Так, в текстах панегирического содержания он иногда употреблял до семи сложных слов в одном предложении, например:

«…Беспрестани праздникы духовныа совершаа тебе пении красногласными боголепных священников и шумом доброгласных, светлошумных колокол и различными миры благоюханными…, и твоя честная и пречистыя ти матере иконы, велелепне украшая: златом и сребром и многоценными камении…» («Слово о том, какие речи рек бы убо к содетелю всем епископ тверский…») [Иванов, 1969, 134]

Попробуем определить особенности жанровых форм произведений Максима Грека. Самым важным признаком эпистолярного жанра, безусловно, является наличие прямых обращений к адресату, что мы и наблюдаем во многих сочинениях Грека. Однако некоторые причины способствовали затемнению жанровой природы посланий. Буланин приводит классификацию византийских писем Г. Хунгера, который делит их на «чисто личные», «литературные» и «литературно-личные» [Буланин, 1984, 119]. Можно сделать вывод, что послания Максима Грека находятся на различных стадиях перехода от разряда «личных писем» к «литературным» и далее к сочинениям другого жанра.

В посланиях Максима Грека отчетливо прослеживается тенденция к утрате их жанровых особенностей. Так, во многих из них вовсе отсутствует имя адресата («Послание к некоему иноку», «Послание к некоему другу его» и т.д.). Еще один шаг на пути изменения жанровой природы послания – это появление заголовка, в котором сочинение получает новое жанровое определение. Сочинения могут называться «сказание», «слово», «поучение» и проч.

Жанр письма находится на грани между литературой и бытом. Усиление литературного начала приводит к утрате письмом его личностной, «внелитературной» природы. Неустойчивость жанровой природы многих посланий Максима Грека определяется и некоторыми индивидуальными особенностями его творчества. Н. В. Синицына отметила, что «для многих произведений Максима Грека в первый период характерна двойственная жанровая природа, перерастание деловой эпистолярной прозы (посланий отдельным лицам) в пуб­лицистику». [Синицына, 1977, 158.] Вывод Н. В. Синицыной очень точно отражает положение вещей, особенно если принять во внимание публици­стический характер русской литературы  XVI в. в целом, широкое распространение в это время «открытых писем». Наблюдения над эпистолярным наследием Максима Грека показывают, что тенден­ция к превращению послания, направленного конкретному лицу, в полемический или нравоучительный трактат характерна и для позднего периода творчества писателя. Учитывая наблюдения той же исследовательницы о более отвлечённом характере сочине­ний нашего автора в последний период его жизни, можно даже предположить, что эта тенденция усилилась.

Буланин Д.М. в своей книге «Переводы и послания Максима Грека» сравнивает эпистолярное наследие Максима Грека с византийскими образцами. «В отличие от эпистолярной литературы Древней Руси, которая остается неисследованным жанром, на византийскую литературу писем обращалось серьезное внимание в науке (в основном лишь в плане продолжения античных тра­диций). Если сопоставление посланий Максима Грека с древне­русской эпистолярной практикой — трудновыполнимая задача, вполне правомерно сравнение его эпистолярного наследия с ви­зантийскими образцами, учитывая сильное влияние греческой культуры на литературную деятельность нашего писателя». [Буланин, 1984, 120] Буланин делает вывод, что греческая средневековая литература оказала значительное и разностороннее влияние на творчество Максима Грека.