Совершенно иной архетип героя складывается в волшебной сказке, которая в отличие от эпоса ведет от космического не к теменному и государственному, а к семейному и социальному. И на этом пути при всей нейтральности характера сказочных персонажей процесс персонализацнн заходит, как это ни парадоксально, дальше вопреки большей пассивности сказочного героя. В сказке герой часто дается в соотношении со своими соперниками и завистниками, которые стремятся приписать себе его подвиги и овладеть шкалой. Выяснение в конце, кто же истинный герой, очень важно для сказки. Сказка открывает путь для свободного сопереживания, для ПСИХОЛОГИИ исполнения желаний (ггриобретенпе чудесных предметов, исполняющих желания, и женитьба на царевне прежде всего).
Если в эпосе божественное происхождение героя и владение ко.гдовской силой уступили место богатырской энергии, физической силе и смелости, то в волшебной сказке сила и удача воплотились в волшебных помощниках, дей-етвующих фактически вместо героя. Сказочное сознание не очень маркирует это отделение силы от субъекта, тем более что герой получает помощь либо от родичей, либо он ее как-то застуживает.
Волшебная сказка знает два типа героя: относите.льно активный, отдаленно напоминающий эпического и собственно сказочный, пассивный. Эта пассивность (иногда нарочитая, игровая, иногда естественная) косвенно отражает активность волшебных СИЛ. В терминах русской сказки эти два варианта можно обозначить как «Иван-Царевич» и «Иванушка-дурачок» (ср. «запеч-ник» — норвежский Аскеладден, в женском варианте Золушка).
Мнимо «низкий» герой, герой, «не подающий надежд», лишь незаметно и постепенно обнаруживает свою героическую сущность, торжествует над своими врагами и соперниками. Первоначально низкое положение героя может получить социальную окраску, обычно в рамках семьи: сирота, младший сын. ^младшая дочь, падчерица (гонимая алой мачехой) и т. п. Социальное унижение преодолевается повышением социального статуса после испытаний, предшествующих заключению брачного союза с Принцессой (принцем), и получением «полцарства». Известная внешняя скромность и даже робость сказочного героя прямо противоположны вызывающему поведению героя эпического, но и эта скромность приобретает архетипическое значение. Мотив героя, «не подающего надежд», иногда эксплуатируется и в героическом мифе, начиная с «подкидыша» Мауи или американо-индейского мальчика-героя, выброшенного из вигвама в кустарник, и кончая библейским пастухом Давидом, неожиданно поразившим Голиафа. Однако в эпической традиции подобные моменты строго относятся к детству героя, а в развитом эпосе эти мотивы редки.