Filology

Под мотивом мы подразумеваем некий микросюжет, содержащий предикат (действие-), агенса, пациенса и I несущий более или менее самостоятельный и достаточно глубинный смысл. Просто всякие перемещения и превращения персонажей, встречи их, тем более их отдельные атрибуты и характеристики мы не включаем в понятие мотива — в отличие от С. Томпсона, который в своем знаменитом «Указа¬теле мотивов» понимает мотив необычайно широко, даже не требует в нем обязательного наличия действия. Некоторые мотивы в силу указанного вы¬ше принципа «действие—противодействие» большей частью (особенно в сказке с ее обязательной сюжетной завершенностью) имеют тенденцию вы¬ступать парами, в виде двух антиномичных ходов. Кроме того, в рамках полного сюжета обычно имеются клубок мотивов, их пересечение и объеди¬нение. Мы больше не будем касаться мотивов чисто мифологических (этио¬логических, космогонических, антропогонических, эсхатологических и Ъ. п.), если они не получили дальнейшего развития за гранью мифологичес¬ких систем, ибо наша цель не описание мифологии как таковой, а обзор тех сюжетных «кирпичиков», которые составили основной арсенал традици¬онного повествования.
К сожалению, попытки представить архетипические мотивы в виде строгой системы, особенно системы иерархической, ни к чему не приводят. Поэтому порядок мотивов в обзоре будет в значительной степени произ¬вольным. Отметим еще. что мы делаем акцент на парадигматике мотивов, формировании смысла сюжетов, а не на композиционно-синтагматическом развертывании, как это имеет место у В. Я. Проппа в «Морфологии сказ¬ки» и у большинства французских семиотиков. разрабатывающих повество¬вательную грамматику (А. Ж. Греймас, К. Бремон. Ц. Тодоров идр.).
Важнейшей архетипической группой мотивов, специфичной, как мы знаем, и для мифа, и ддя сказки, и дтя эпоса, и ддя рыцарского романа, являются мотивы активного противостояния героя неким представителям демонического мира.
В мифологических быличках, довольно рано возникших на маргинали¬ях мифологических повествований и вместе с тем доживших до наших дней, раесказыватоеь не только в форме фабулата. но даже и в форме ме-мората о случаях контакта конкретных людей с разнообразными духами: зультат этих контактов мог быть и гибельным и благоприятным для чело-~ка. Былички эти очень разнообразны и в рамках этого жанра не приоб-определенного стереотипа из-за разнообразия духов в различных эт-ографических ареалах. Но былички оказали известное влияние на сказку И даже на новеллу (в Китае, например). В сказках эта связь ощущается в описании и предварительного испытания героя (приобретение чудесного по-ощника), и основного (борьба с демоническими персонажами).
Произведя краткий обзор некоторых архаических мотивов, мы убеждаем¬ся в их глубокой переплетенности, взаимопроникновении и одновременно па-раллелизме смысловом и функциональном. Во-первых, выше уже упомина¬лась система двух ходов — действия и противодействия: за попаданием во власть демона следует спасение от него, за исчезновением жены — ее возвра шение. за коварной подменой — идентификация и т. п. Во-вторых, попадание героя во власть демона и борьба с демоническими противниками (космичес¬кий уровень) параллельны и аналогичны социальному унижению и торжеству над внутрисемейными соперниками (социальный уровень). В сказке часто мотивы торжества социально обездоленного героя обрамляют ядерные мифо¬логические мотивы борьбы с демоническими существами. Соответственно па-раллельны и скрытые ритуальные прообразы испытания героя — инициацион¬ные и свадебные. В-третьих, с точки зрения синтагматической структуры (ср, схему линейной последовательности функций в «Морфологии сказки» Проп¬па) функционально совпадают: «трудные задачи» и «изведение»: «приобрете¬ние чудесного помощника», «появление чудесной жены» и «первое получение чудесного прехмета»: также совпадают «попадание во власть демонического существа* (самого героя) и похищение женщины-героини, уход чудесной же¬ны и вслед за ней героя в ее царство, потеря чудесного предмета, а также «спасение от демона», «драконоборство». выполнение героем брачных испыта¬ний: совпадают и разл!гчные формы идентификации, и окончательное воссое¬динение с чудесной женой.

Из разнообразных мотивов, составляющих мифическую тему творения, наиболее популярными и перспективными оказываются добывание-похище-ние культурных благ (особенно огня и света) у первоначальных хранителей и борьба с хтокическими силами с тем или иным результатом. Это объясня¬ется тем, что для развития сюжета нужно взаимодействие по крайней мере двух персонажей. Тематика творения связана с динамикой во времени. Внутри этой динамики или вне ее обособляется мотив движения в про¬странстве и пересечения различных зон и миров (где контактируют с ми¬фологическими существами, приобретают их’ помощь или борются с ними, добывают ценности и т. п.), что служит простейшим способом описания модели мира. Здесь зародыш архетипической схемы путешествий. Герой может попасть в подземное или подводное царство, страну мертвых, тотем¬ное царство своей звериной суженой, на небо, управляемое солнечным бо¬гом, и после разнообразных чудесных приключений вернуться на землю. Время отсутствия может оказаться очень продолжительным.
Посещение героем какого-то иного мира (в сказке он сводится к некое-му единому чудесному миру) сопровождает многие архетипические мотивы, но занимает там периферийное положение, подчинено основному действию-взаимодействию персонажей. Наконец, как было сказано, тематика творе¬ния — космизации хаоса — распространяется на героя, персонифицирующе¬го социум и лишь постепенно всерьез «персонализуемого».

В уже упоминавшихся романах Бальзака и друллгх романистов XIX в. архетип плута окончательно преображается в тип молодого человека, заво¬евывающего место под солнцем (часто провинциала в Париже), испытыва¬ющего разочарования и прибегающего ко все более сомнительным (квази¬плутовским ) средствам в борьбе за существование.
Вместе с тем в литературе XIX-XX вв. иногда продолжает использо¬ваться форма плутовского романа и более или менее модернизированный архетип пикаро (от «Мертвых душ» Гоголя до «Феликса Круля» Томаса Манна или «Двенадцати стульев» Ильфа и Петрова).
У английского писателя XVIII в. Ричардсона, так же как Прево и Ма¬риво соединившего традиции психологического и нравоописательного рома¬на, нет плутов, но в «Клариссе» фигурирует один из демонических персона¬жей (может быть, наследник мильтоновского Сатаны, отчасти конкретизи¬рованный в качестве дворянского либертена. ср. тип Дон Жуана) – Лав-лас, наделенный чертами страдающего эгоиста и. таким образом, предвос¬хищающий (вместе с- героями Шодерло де Лакло и Маркиза де Сада) демо¬нически)! компонент характера романтического героя.
Само собой разумеется, что герою, даже в архаическом повествовании, противостоял друтие фшуры. как-то с ним соотнесенные. Обывательское представление, что в мифах и особенно в сказках изображается борьба добра нала, весьма упрощенное и в принципе неверное. Речь с самого начала идет скорее о гфотивопоставлении «своего» и «чужого» и «космоса» и «хаоса». «Свое», как уже указывалось, первоначально означало свой родо-племенной коллектив, субъективно совпадающий с «человечеством» и олицетворенный в образе героя. «Свой» мир и воплощающего его героя окружают разнообразные духи-хозяева, а затем боги, амбивалентные по отношению к герою, которые могли оьпъ «алыми» и «добрыми». Отчасти эта амбивалентность сохраняется и дальше, в собственно героическом мифе и сказке, где боги покровительствуют то одним, то другим героям, то помогают герою, то преследуют его. часто в за¬висимости от взаимоотношений богов между собой. Греческие мифы дают то¬ну многочисленные примеры. В сказке различные мифологические персона¬жи помогают или препятствуют герою в зависимости от его собственного по-ведения. Более того, мифологические трикстеры часто враждуют с героем. Но одновременно являются его братьями (принадлежат к «своим») или даже оказываются вторым «я» самого героя.

Герой куртуазного романа является одновременно наследником героя эпи-ческого и героя сказочного. Рыцарские приключения приближаются к сказоч¬ным. Первая часть почти всякого рыцарского романа напоминает сказку, включает инициационную «романтику» первых подвигов, сказочные приклю-чения и счастливую любовь, часто женитьбу, влекущую за собой получение феода. Среди рыцарских подвигов слабее представлена борьба с чудовищем, больше — рыцарские турниры и поединки, освобождение пленниц, победы над разбойниками. Уже упоминаемая иницнационная «романтика* выступает, ес-тественно, на другом фоне, чем в сказке, хотя лч>же часто связывается с вы¬полнением «трудных задач» (пусть в виде победы на охоте или турнире, в по-исках таинственного фонтана и т. д.).

Очень важный мотив — спасение младенца от избиения «царем*, боль¬шей частью после угрожающего ему предсказания. — знаком героическому мифу, но еще более этот мотив характерен для биографий пророков и спа¬сителей. Злой царь Кансу убивает сыновей своей двоюродной сестры, по¬скольку предсказано, что восьмой из них его убьет: однако Кришне удается спастись (ср. историю тлинкитского Ворона. Зевса и т. п.). Авраам — жер¬тва гонений Нимврода. устрашенного предсказаниями. Когда фараон топит всех еврейских мальчиков, мать Моисея прячет ребенка, а затем кладет его в корзину, в которой его находит и спасает дочь фараона. Как известно, и Иисус Христос спасается во время избиения младенцев Иродом, напутан¬ным известием о рождении Царя Иудейского.
Хорошо знакомое мифу и эпосу «посвящение* имеет в этих легендах иной характер, чем инициация в мифе и сказке. Авраама, отказавшегося покло¬няться идолам, бросают в горящую печь (тема мученичества за веру), потом он получаст жреческое благословение от Мельхиседека. Аналогичную функ¬цию Имеет медитация Шакьямуни у дерева БоДХИ. Христос крестится и на не¬го нисходит Дух Божий. Уже в детстве он проявляет мудрость и чудотворную силу. В его «инициацию» входит и искушение дьяволом в пустыне.

Героическая повесть, которая знаменует постклассический этап развития героической эпопеи (например, исландские саги. Японские гунки. в частности ♦Хэйкс моногатари». повествующая о борьбе самурайских домов Минамото и Тайра. китайские квазиисторические героические повести типа «Трек-цар­ствия» Ло Гуаньчжуна или «Речных заводей» Ши Найаня). во многом повто­ряет эпические стереотипы, несколько модифицируя трактовку героических Характеров.

Как ни далеки друт от друга исландские сага и дальневосточные военные повести. И там и там осуждаются неистовые герои, жаждущие проявить себя На поле брани, легко идущие на ссоры, склонные возбуждать в себе ненависть И творить жестокости. Героический аффект трактуется как отрицательная особенность, хотя храбрость, решительность, выполнение патриотического долга и обычаев предков по-прежнему идеализщплотся. Исландские сага от­рицательно обрисовывают Бьярна-задзгру. Мерла. Брюньольва Сварливого и тому подобных персонажей, готовых по всякому поводу затеять ссору, торо­пящихся как можно скорее отомстить врагу. Зато достойный богатырь Грет-тир говорит, что только раб мстит сразу. Подстрекательницами часто высту­пи kit женщины (такое встречается и в классической германской эпике, но без осуждения). Главных героев во многих случаях (Гуннар. Ньяль. Хаскульд в «Саге о Ньяле». О.тав в «Саге о людях из Лаксдаля». Торстейн в «Саге о Тор-стейне Битом») хвалят за ми])олюбие и сдержанность.

Совершенно иной архетип героя складывается в волшебной сказке, кото­рая в отличие от эпоса ведет от космического не к теменному и государствен­ному, а к семейному и социальному. И на этом пути при всей нейтральности характера сказочных персонажей процесс персонализацнн заходит, как это ни парадоксально, дальше вопреки большей пассивности сказочного героя. В сказке герой часто дается в соотношении со своими соперниками и завистни­ками, которые стремятся приписать себе его подвиги и овладеть шкалой. Выяснение в конце, кто же истинный герой, очень важно для сказки. Сказка открывает путь для свободного сопереживания, для ПСИХОЛОГИИ исполнения желаний (ггриобретенпе чудесных предметов, исполняющих желания, и же­нитьба на царевне прежде всего).

Если в эпосе божественное происхождение героя и владение ко.гдовской силой уступили место богатырской энергии, физической силе и смелости, то в волшебной сказке сила и удача воплотились в волшебных помощниках, дей-етвующих фактически вместо героя. Сказочное сознание не очень маркирует это отделение силы от субъекта, тем более что герой получает помощь либо от родичей, либо он ее как-то застуживает.

Волшебная сказка знает два типа героя: относите.льно активный, отдален­но напоминающий эпического и собственно сказочный, пассивный. Эта пас­сивность (иногда нарочитая, игровая, иногда естественная) косвенно отража­ет активность волшебных СИЛ. В терминах русской сказки эти два варианта можно обозначить как «Иван-Царевич» и «Иванушка-дурачок» (ср. «запеч-ник» — норвежский Аскеладден, в женском варианте Золушка).

Мнимо «низкий» герой, герой, «не подающий надежд», лишь незаметно и постепенно обнаруживает свою героическую сущность, торжествует над свои­ми врагами и соперниками. Первоначально низкое положение героя может получить социальную окраску, обычно в рамках семьи: сирота, младший сын. ^младшая дочь, падчерица (гонимая алой мачехой) и т. п. Социальное униже­ние преодолевается повышением социального статуса после испытаний, пред­шествующих заключению брачного союза с Принцессой (принцем), и получе­нием «полцарства». Известная внешняя скромность и даже робость сказочного героя прямо противоположны вызывающему поведению героя эпического, но и эта скромность приобретает архетипическое значение. Мотив героя, «не подающего надежд», иногда эксплуатируется и в героическом мифе, начиная с «подкидыша» Мауи или американо-индейского мальчика-героя, выброшен­ного из вигвама в кустарник, и кончая библейским пастухом Давидом, нео­жиданно поразившим Голиафа. Однако в эпической традиции подобные мо­менты строго относятся к детству героя, а в развитом эпосе эти мотивы редки.

В архаической эпике герой большей частью имеет чудесное происхожде­ние или рождение. Фаран. герой сорко-еонгаев (Африка), имеет мать-духа, другой африканский герой (племя монго) – Лианжа рождается чудесным об­разом нз ноги матери-богатырши вместе с- оружием, утварью и орудиями кол­довства. Якутские богатыри или рождаются чудесным образом (как Аталами-богатырь из хвощ-травы, которую ела мать-лошадь), или спускаются с неба оспами айыы. В некоторых вариантах карс-.то-финс-кпе герои ВяЙНЯмёйнен. Ильмаринен И Еукахайнен рождаются у непорочной девицы, съевшей три ягоды. В нартских сказаниях Сенруко рождается из оплодотворенного камня, а Ьатрадз выскакивает из спины богатыря Хамыца. Грузинский Амираии — сын богини Дали, абхазский Абрскил — сын непорочной девы. Гильгамеш — сын богини Нинсун и вообще на две т]>ети бог и только на одну треть человек, 24

Кухулин — сын бога Лута или плод инцестуальной связи Конхобара и его сестры. Сигурд и Хелги — внуки бога Одина.

В мифах Древней Греции герои по определению потомки богов, а в ин­дийских мифах и эпопеях – их аватары.

В египетском мифе Гор – победитель Сета — рождается чудесным образом от мертвого Осириса и его сестры Изиды.

Очень широко распространен мотив рождения героя у бездетной пары или долго остававшейся бесплодной женщины в результате божественного волшебства. Этот мотив «дополнителен» к мотиву непорочного зачатия. Мо­тив этот широко эксплуатируется в Библии (рождение Исаака. Иосифа, Самсона. Самуила), но также- и во многих эпосах (например, тюрко-мон­гольских: рождение Манаса после вкушения бездетной женщиной чудесного плода и сердца тигра ).

В героическом мифе характер героя только намечается, а в героическом эпосе он окончательно формируется, в результате чего и складывается этот важнейший элемент архетипического образа героя. В ранних формах эпоса мы еще встречаем в роли главного героя мудрого старого «шамана» вроде финского Вяйнямейнена. который легко осаживает молодого дерзкого воина Ёукахайнена, или вроде нарта Соеруко. который тоже колдовскими приемами не только овладевает вражеской крепостью, но и дает суровый урок молодому смелому Тотрадзу. Однако уже в богатырских сказках северных народов Азии намечается образ богатыря-воина, ищущего применения распирающих его сил. занятого поисками достойного «супротивника». Истинный богатырь – это смелый и даже дерзкий воин, не применяющий никакого колдовства, готовый встретить любую опасность и склонный к переоценке своих сил.

В сказках инициационные испытания часто переплетаются или отождест­вляются со свадебными. В этом случае в сюжете отражаются и некоторые брачные обычаи. Отправляют героя на испытания либо царь, выдающий дочь замуж и предлагающий женихам трудные задачи, либо дурные родственни­ки/свойственники вроде злой сестры-людоедки или мачехи, преследующей пасынков. Сестра-людоедка может стать таковой в результате заколдовыва­ния, мачеха — :т> аналог ведьмы в рамках се-мьи. представительница чуждого рода. Что же касается отца или дяди, а тем более будущего тестя, то их по­пытки извести героя связаны не только с естественной ритуальной ролью ис­пытателя, патрона инициации, но также со сменой власти в связи со сменой Поколений. Здесь ритуальным прообразом оказывается уже не инициация, а ритуальное умерщвление царя-мага. Как отмечалось, возникающий при этом инцеетуальный мотив — знак одряхления старого вождя и гипс рлрофиче-еки выраженной зрелости молодого. Именно такой смысл мотив инцеста имеет в мифах навахо. тлинкитов и бороро. в знаменитом греческом мифе об Эдипе, ставшем царем после убийства отца и женитьбы на матери. Сюда же примыкает и предсказание царю, что молодой наследник или иной но­ворожденный герой займет его место, после чего царь делает безуспешные попытки извести героя.